«Я СТАРАЛСЯ БЫТЬ ОБЪЕКТИВНЫМ, КАК ИСТОРИК, И ПРОСТО ПОНЯТЬ»

Письма-исповедь Г. П. Федотова к Т. Ю. Дмитриевой (1906−1907 гг.)

Мама давно находила, что Жоржу нужно быть более общительным и светским молодым человеком. «Сидит целый день, уткнувшись в книжку, это ни на что [не] похоже». Старая бабушка, которая доживала тогда свои последние дни, была того же мнения. Она находила Жоржа интересным и пророчила, что он будет кружить голову всем дамам. И, наконец, тетя Оля объявила, что она познакомит его с Д[митриевыми]. Бояться ему нечего. Н[аталья] И[вановна] из красных, у них он встретит себе товарищей.

Жоржу мало улыбалось такая рекомендация. Ему почему-то Д[митриевы] представлялись помещиками из круга тети Оли, и во всяком случае светскими людьми. А он был ужасный дикарь. Провести вечер в обществе было для него пытка. Когда кругом смеялись, танцевали, кокетничали слегка, на него нападала удивительно мрачная тоска. Он старался найти свою шляпу и незаметно улизнуть. И все-таки он пошел с тетей к Д[митриевым].

Почему? В последнее время он чувствовал себя из рук вон плохо. Нервы окончательно расшатались. Тогда уже началась революция. Кровь текла. И на его слабой душе оставались рубцы. Вот уже месяцы, как он жил одной ненавистью. И чем бессильнее он себя чувствовал, чем дальше от жизни и ее борьбы, тем злоба была ядовитее, и отравляла его, еще почти детское сердце. А он был совсем вышвырнут из жизни, точно стоял на берегу и смотрел. О, это нелегко смотреть, как люди тонут. Он был всегда нерешителен, этот Жорж. Сделать первый шаг навстречу этим людям, кот[о]рые борются и умирают, он не мог. Да он и не знал, как это сделать. А он искал – силу, которая взяла бы его и швырнула в поток, не спрашивая его, и сделала бы его полезным в жизни. А главное заглушила бы больную совесть.

Первое, что бросилось ему в глаза в его новой знакомой, была ее удивит[ельная] жизнерадостность. Она всегда была занята, бегала с утра до вечера. И при том у нее была инициатива – она умела двигать людей и заставлять их работать.

Жорж стал глубоко уважать ее за это: она казалась ему его прямой противоположностью. Он не мог тогда разглядеть незаживающей раны в ее сердце – в этой сильной, живой девушке. В ее руках он быстро сбросил с себя скорлупу отшельника. Каким-то чудом она заставила его интересоваться судьбой воскр[есной] школы – и он оказался кой для чего годен. Он открыл в себе товарищеские инстинкты, к[отор]ых и не подозревал. Право, он был усердным суфлером. Из всех его социальных званий в жизни – это было самым удачным и счастливым для него. Но не было ли здесь самообмана?

Конечно, Таня была для [него] дороже спектакля. Видеть и слышать ее, просто чувствовать ее присутствие – это было для него счастьем. Он следил за ней с затаенным обожанием. Она была тогда душой их милого кружка, где ученики и учит[ельниц]ы жили общей жизнью. Она относилась ко всем одинаково дружески? – к Жоржу так же, как и другим. Он был для нее тем же, что Каретин, Шувалов, Ал. Дм. Ей нравилось в нем его услужливость, его по-видимому бескорыстное отношение к другим. И, вообще, он казался славным, симпатичным мальчиком.

Красивым он не был. Черты лица его были грубые: слишком широкие скулы и подбородок, чувственные, большие губы. Ей нравились только его глаза: серые, небольшие, но живые, умненькие, с большими черными бровями и слегка вьющиеся волосы. Он умел хорошо, добро улыбаться и держался хотя неловко и застенчиво, но с каким-то еле уловимым оттенком детской грации. Раз он стоял на коленях перед книжным шкафом, доставая какую-то книгу. Тане захотелось провести рукой по его волосам. Ей пришло в голову, что такие волосы, как у Жоржа, точно созданы для того, чтобы их трепала женская рука. И он был такой скромный, паинька, точно напрашивался на ласку.

Он почувствовал ее прикосновение, вспыхнул и встряхнул головой, точно зверенок. Но ему было страшно приятно. Она часто говорила ему комплименты за его волосы и брови: она хотела бы иметь такие. А он никогда не смел заикнуться о ее наружности. Всякий комплимент застрял бы у него в горле, хотя, конечно, никакими милыми и лестными словами, он не сумел бы выразить, как ему нравилась Таня. С ее голубыми глазами и светлыми волосами, она казалась ему васильком в колосьях ржи. Но вся прелесть была в игре лица и в тонком духовном изяществе, которое светилось в ней.

Но Таня должна была найти кого-н[ибудь], кто выслушал бы историю ее страданий, кто лаской облегчил бы ее душу. Жорж подвернулся кстати. У него была наружность, располагающая к откровенности. В его жизни ему случалось быть поверенным чужого горя. Один гимназический товарищ в былое время всегда изливал перед ним свои сердечные горести – виновата была одна жестокосердая барышня.

Жорж умел слушать, молчать и понимать. Другой человек – больной и взрослый в час страшной тоски – почти отчаяния – раскрыл ему свою душу. – И Жорж ужаснулся, до чего мерзка и ужасна м[ожет] быть челов[еческая] жизнь. Влюбл[енному] гимназисту он ничем не мог помочь – но уже то, что он его слушал, доставляло тому облегчение. А вот с большим, отчаявшимся человеком они вдвоем сумели оправиться, перемолоть все; драма окончилась благополучно.

У Жоржа было одно хорошее свойство, только одно; и это одно было единственным содержанием его души, источником всего доброго и злого – восприимчивость. У Жоржа никогда не было ничего своего, что он родил бы и выносил в душе; он жил впечатлениями. Он отдавался им всецело. Они были для него его единств[енной] реальностью. Он переживал жизнь на сцене, также, как и кругом себя. Только искусство действовало еще сильнее действительности.

Когда, бывало, он зачитывался каким-н[ибудь] писателем-публицистом, он становился рабом его, был весть в кругу его идей. И только после ему удавалось освободиться от его чар, переработать в себе его мысли. Зло влияло на него так же, как и добро. Поэтому единств[енная] черта его души – была по самому существу своему – имморальна. Он одинаково легко мог бы быть и безупречно нравственным, и низким негодяем. Если он еще будет жить, то он м[ожет] быть и тем и другим.

Понятно, что он должен уметь разделять чужое горе. Это не доброта, – совсем нет. Он переживал только те же страдания, что и другой, а они мучили его, как свои собственные, и поэтому он от рождения был предназначен для роли наперсника. Он рад этому. Если бы не было так, разве Таня могла бы с ним сблизиться, она, к[отор]ая была так далеко от него и высоко – над ним?

Впрочем, страдания пришли потом – не скоро. В то время Таня не столько была поглощена мыслью о безвозвратности прошлого, сколько старалась воскресить его, удержать в памяти его улетающие образы. Легкая дымка грусти была только фоном, а картины всплывали такие прекрасные. И для Жоржа, к[отор]ый жил в Таниной стране, переживать с ней вместе ее счастливые дни – это была какая-то элегическая прелесть.

Много времени спустя он стал ревновать Таню к ее прошлому, – когда он хотел, чтобы она поскорее забыла невозвратное и, перестав оплакивать мертвых, вернулась к жизни, – хотел, чтобы она его любила. Но тогда – разве он мог об этом думать! Он был скорее счастлив, что сердце Тани так чуждо окружающим людям: они не могли отнять ее у него. Ее прошлое точно связывало их невидимыми нитями. Он чувствовал себя ее наследником. И ведь за это только Таня стала дорожить им.

Сначала, конечно, он был для Тани одним из многих. И он дрожал за нее. У него было слишком много соперников – все больше мнимых. Он чувствовал опасность везде, куда ни ступала она, во всех, к кому она была хоть капельку добра. Ему совестно вспоминать самому об этом. Это было так детски-смешно! Первый, кого он увидел рядом с Таней, был Боря Ар[апов]. Он совершенно не знал об их отношениях, и о Таниной семье. Спросить он бы не решился.

Боря был очень близок с ней – Жоржу сразу пришла мысль, что он ее муж. – Смейся Таня. – Он даже не знал того, девушка ли Таня. Если не Боря, то, м[ожет] б[ыть], кто-нибудь другой. Она как-то туманно намекнула о своих старых сердечных связях. Жорж не понял тогда. Но почему же она не могла быть обвенчана – хотя бы тайно? И, наконец, если даже не замужем, то – все-таки – Жоржа одно время преследовали дикие предположения.

В числе товарищей ее детства был один мальчик, к[оторо]го она называла своим мужем. По своей привычке, она сначала не сочла нужным объяснить это шутливое прозвание. Жоржа резануло только слово. После, когда он узнал секрет, ему все-таки было не по себе, когда она называла Васю мужем! А потом школа. Конечно, Щеглов был интересен, и играл первую роль. Он производил, кажется, впечатление на учительниц, – Щеглов скоро уехал. Шувалов был странный юноша – с болезненной восприимчивостью, настоящей поэтической душой, и страшно самолюбивый. Кое-что у него было, пожалуй, общего с Жоржем. Но один все-таки привык скрывать свои странности и с грехом пополам мог усвоить себе обыкновенный тон человеч[еских] отношений. Другой поражал с первого взгляда своей внешностью.

Таня сумела оценить его и старалась развить чувство прекрасного в его богатой задатками, но полудикой душе. Шувалов был привязан к ней сильно. Было что-то большее, чем простая дружба и признательность в его отношениях к ней. Он посвящал ей свои стихи. Он поклонялся ей. Жорж уверен, что он не ошибался. В сущности, в то время он был самым опасным соперником Жоржа. Конечно, он стоял неизмеримо ниже Тани. Но она увидела в нем необыкновенную чуткость души, к[отор]ой в Жорже не замечала.

Жорж был для нее просто милым мальчиком. Его душа казалась ей тогда, – как и год спустя, – такой простою. – Жорж ревновал ее к Шувалову. Впрочем, его ревность была особенная. Если Таня, как казалось ему, была благосклонна к человеку, этого было достаточно, чтобы он стал уважать его: ведь, он был дорог Тане. Он не относился к нему враждебно, скорее напротив: но в нем росла грызущая тоска, – тоска, к[отор]ая в радости и горе, – отвечала у него за все. Не даром же про него было сказано: «И меланхолии печать была на нем».

Это не мешало ему чувствовать себя счастливым. Спектакль подвигался. Постоянные репетиции, где он мог видеть Таню, хотя бы в толпе других людей, – увлекали его. Вечером он обыкновенно провожал Таню до ее дома – редко один. Раз была репетиция в чайной. Таня и Ал. Дм., обнявшись, гуляли по открытым каменным переходам старого здания. Жоржу казалось, что между Т[аней] и А. Д. была какая-то тайная близость, на к[отор]ую ему было немного досадно. После он был удивлен, когда увидел, что между ними установились холодные натянутые отношения.

Он еще не знал цены взаимных женских объятий. В этот вечер Таня нацарапала карандашом на каменной стене – маленькую свинку: она была совсем четырехугольная с палочками вместо ног и хвоста. Жорж сразу почувствовал к ней какую-то нежность. Он заметил это место и сказал себе: М[ожет] б[ыть], через несколько лет я узнаю здесь следы Таниного рисования. Найдет ли он их когда-н[ибудь]?

День спектакля остался ему памятен. Он был оживлен и весел, как редко. Хотя ему пришлось и гореть, и тонуть в суфлерской будке, это не испортило его настроения. Они возвращались с Таней на извозчике, нагруженные зеркалами и узлами. Таня, также взволнованная и довольная, была особенно добра к нему и дольше обыкновенного пожимала его руку. А о нем лучше и не говорить!

Было уже очень поздно, но Таня позвала его к себе ужинать. У нее были подведенные черные брови и не смытый румянец на щеках. Она смеялась и говорила, что хочет побыть немного хорошенькой. Как ему хотелось ответить, что она всегда хороша, что для [него] нет ничего на свете милее ее лица!

Для него были полны очарования катанья по вольной, разлившейся реке. С этих пор он безумно любил эту Волгу; она стала его настоящей родиной. Они никогда не ездили одни. Тогда он не желал бы этого. Когда они возвращались светлой весенней ночью – сирень уже цвела – Таня читала иногда стихи. Он хотел бы всегда слушать ее. Она сама была для него соткана из песен и звуков.

Она дала ему как-то своего любимого П. Я. Он нашел в нем родные песни. Здесь было мученичество за великую идею – больная ненависть и чистая любовь. Гневные рыдания сливались с очищающей радостью – радостью вечной красоты. Он сам недавно жил этим гневом, да он никогда совсем не исчезал. Теперь он жил красотой. У поэта нашел он синтез. Он и сам пробовал писать стихи и хорошо делал, что не показывал Тане – они были совсем плохи.

Раз они катались на лодке в компании молодежи. Таня говорила стихи. Он жадно слушал – потом он запомнил их наизусть. Это была «Фея» Горького и Джэн Вальмор. Волшебные слова томили душу, это, правда, были прекрасные баллады. Но ему стало больно от их жестокости. Таня говорила так выразительно, с душой – она слилась пред ним с зеленоглазой Джэн. И перед ним в первый раз встал жгучий вопрос: что, если его фея, к[отор]ую он обожал, была злой волшебницей? Ведь, зло прекрасно. О, оно могущественнее в тысячу раз всех смазливых, невинных, ангельских лиц. И потому что в нем самом, он чувствовал, вставали властные чары этой отравы, он спрашивал себя: может ли Таня мучить людей?

«В ней – осень, ей нужна весна
Восторгов ядовитых».

С тех пор, как распустились ландыши, они иногда ездили в Разбойщину. Там, в лесу Жорж пережил несколько сказочных минут, которые сделали для него другими эти места. Первое путешествие было, по истине, не из удачных.

Это была поездка всей воскресной школы. Жорж почему-то должен был бродить по лесу, но не мог найти никого. Усталый и огорченный он вернулся на станцию. Здесь он нашел их всех, среди них Таню. Среди всеобщей суматохи и говора ему почти не удалось сказать ей ни слова. Он даже вернулся в другом вагоне, чем Таня, и отдал кому-то свои цветы, не смея предложить их ей. А, ведь, он собирал их для нее. Такой чудак!

Но он не мог заснуть, не увидевши ее еще раз. Внутри его все дрожало от переполнившего его чувства. Он обогнал ее и ждал на перекрестке, около ее дома. Она должна была пройти здесь. Там была одна скамейка; – в вечерних сумерках он внимательно оглядывал всех проходивших. Ему вдруг показалось, что прошла она – далеко от него. М[ожет] б[ыть], он ошибся. Но он не решился догнать ее. Что он ей скажет? Он вернулся домой один. Такой чудак!

Однажды утром Таня позвала Жоржика к Ветровым – поговорить о кружке воскресной школы. Он вошел с ней не без робости. Этот низкий, кругленький господин был, по правде, вторым бородатым с[оциал]-д[емократом], к[оторо]го он видел так близко в своей жизни.

С деловитым, официальным видом он был погружен в работу. Он просил подождать, пока не закончит своих писем. На диване сидела его жена, бледная, худая женщина с большими, черными глазами. Похожая на большую, дикую птицу. Жорж уткнулся в газету. Ветров кончил. «Итак, вы хотите вступить в организацию», начал он. Это было для Жоржа неожиданностью. Но именно так и должна была застать врасплох его судьба, чтобы он решился.

Таня сидела, опустив глаза. Ей было стыдно за свой невинный обман; она не предупредила Жоржа. Он, наконец, понял все и ответил, что это его желание. Последовал ряд коротких вопросов – настоящий экзамен. Жоржу было очень неловко; его прошлое было таким жалким. Ветров назначил ему свидание на станции в Разб[ойщине], во время минутной остановки поезда. Когда они уходили, Таня сказала: «Уф, я совсем сдурела, целый номер “Искры” прочитала». Конечно, Жоржу было интереснее читать свой «Вперед»: в нем светились ему глаза его красавицы-вампира. Потом Таня стала извиняться. Но если бы она знала, как он благодарен ей за ее маленькую хитрость!

Но у Тани проснулась совесть. Ей стало вдруг неприятно то, что она сделала. Какое-то материнское чувство заговорило в ней. Ей было жаль Жоржа, невинного мальчика, к[оторо]го она толкнула в пропасть. Он может погибнуть там. Оттуда редко возвращаются. О, если бы она могла вернуть назад свои неосторожные слова, или помешать случиться тому, что должно было случиться! Вот они снова в Разбойщине. На этот раз Н[аталья] И[вановна] также приехала познакомиться с его мамой. Но Жорж и Таня отправились утром, одни. Они сделали длинный путь. В лесу было так хорошо, на зеленых лужайках, залитых солнцем. Они садились под деревьями, Таня читала стихи: Бальмонта, П. Я. и свои собственные. Жорж слушал с немым обожанием.

Они пришли поздно к их даче. Н[аталья] И[вановна] давно приехала. Жорж заметил, как Таня обнялась с его матерью. В этом было больше, чем простая ласка: словно она хотела просить прощения за то, что отняла у нее сердце сына и толкнула его навстречу неизвестной опасности. Жоржу так хотелось, чтобы Таня подружилась с его матерью. Он сам привязался к Н[аталье] И[вановне] и видел, что и та к нему благоволила. Но ни той, ни другой дружбы не суждено было быть прочной; виновата ли в этом одна материнская ревность?

Таня шутила, забавлялась с живой черепахой, к[отор]ая плавала в ванне, с Лидочкой, к[отор]ая показалась ей оригинальным ребенком и разбудила в ней инстинкты воспитательницы: она ведь так любила детей. Но вечер приближался. Роковой вечер. Они пошли собирать цветы. Адский план созрел в голове Тани: она должна удержать Жоржа, не пустить его к поезду. М[ожет] б[ыть], он забудет. Она старалась заговорить его, она пустила в ход свое кокетство, чтобы он не ушел от нее. Но он взглянул вдруг на часы. Как поздно! Он почти опоздал. Хотя, – если бежать сильно, можно успеть.

– До свидания, Таня! Но она не сдавалась. Они сидели на земле и она смотрела ему в душу своими глазами, к[отор]ые манили, обещали. Она была так обаятельна в эту минуту. Он чувствовал себя ее рабом. Но он должен! Какой-то мучительный зуд кипел в груди. Точно от этого мгновения зависело все его будущее, его честь. И против воли его влекло прочь от нее, от искушений.

Таня схватила его руки. Он вырвался, почти грубо, и побежал, как сумасшедший, по вспаханному полю, умоляя про себя Таню о прощении. Сердце билось, он задыхался, он не мог бежать так долго. Когда он, сломя голову, влетел на платформу, поезд только что подходил. Он успел. Он видел Ветрова. Тот сказал ему 2 слова, назначил прийти, – это были все такие пустяки. Но он был горд, – что не поддался. Это была его первая проба – для будущего.

Когда-то давно, мечтая о задачах жизни, о своем будущем «деле», он спрашивал себя: как далеко он должен повиноваться «идее»? Если она потребует у него самого тяжкого: убить женщину, к[отор]ую он полюбит, должен ли он сделать это? И отвечал: должен. Но говорил себе: после этого я уже не могу больше жить, работать во имя каких бы то ни было идей; я умру вместе с ней. Мог ли Жорж сделать это? Не знаю. С холодной головой – никогда, но в экстазе он мог бы сделать все, как тогда броситься под поезд.

Было поздно возвращаться на дачу. Он стал ждать Таню. И это была также лучшая ночь, как почти все ночи любви. Он сел на скамейку во дворе, под деревьями, и смотрел на бледные, залитые светом поля. Ожидание ему показалось слишком долгим. Наконец, подъехала тележка. То были они. Как будто бы Таня не сердилась. У него с души спала тяжесть. С ним в это время была Танина книжка, воспоминания ее дяди.

Сидя на станции один, он развернул последний, белый лист, и чуть заметно, при лунном свете написал карандашом: «Прости меня» (прости, – а не простите). Он был смущен, отдавая ей эту книгу. Но в этот вечер Таня где-то забыла ее на станции. После ее не удалось найти. И как ни велика была их общая досада на пропажу этой книги, он чувствовал облегчение, думая, что Таня никогда не прочтет этого «прости».

Н[аталья] И[вановна] напрасно уговаривала Жоржа вернуться домой с их лошадью. Он хотел провести с Таней хоть пять лишних минут. И когда он, пожав ей руку на прощание, возвращался один в эту белую ночь, о, он не жалел об этом. Счастливые мысли провожали его. В этот день они стали называть друг друга по имени: Жорж и Таня, но, конечно, «Вы». Как странно ему теперь думать, что она была для него когда-то Татьяной Юлиановной. Впрочем, про себя и в своей семье он всегда говорил «Таня».

С тех пор, как Жорж вместе с семьей жил на даче, он виделся с Таней два раза в неделю. Он ему было тяжело не видеть ее по целям дням. Но он должен был привыкнуть к этому. Скоро она должна была уехать – на все лето. Каждый раз, когда Жорж отправлялся в город, рано утром, когда все в доме спали, он срывал несколько роз в их саду для Тани. Когда он в первый раз принес к ним цветы, Н[аталья] И[вановна] спросила его, для кого они, чтобы не было спора между ними тремя. И как ни неприятно было ему обижать Лялю и Н[аталью] И[вановну], как ни совестно было ему всегда перед другими выражать Тане предпочтение, он сказал, что цветы были для одной Тани.

Кроме роз, он носил также простые полевые цветы, потому что она их любила. Этим языком, понятным всем, он хотел сказать то, что никогда не решился бы произнести словами. Обыкновенно он являлся к ним утром, когда Таня еще не кончила своего туалета. Он с Н[атальей] И[вановной] пил кофе и читал газеты. Он любил разговаривать с Н[атальей] И[вановной]. Она была умная женщина, и говорить с ней было интересно. Жоржу она казалась и доброй; он думал, что они с Таней должны хорошо относиться друг к другу.

Вообще, их дом и семья были в его глазах идеальными. Только позже он понял разлад, который жил здесь, и от к[оторо]го Таня чувствовала себя несчастной. Вечером чаще всего ездили кататься на лодке с учениками. Таня не принадлежала одному Жоржу. Тогда она для многих была солнышком.

Так прошел счастливый май. Таня собралась уезжать в Гел[енжик]. Впрочем, она долго не могла выбрать между ним и Швейцарией. На этом маленьком примере он мог изучить капризную смену ее настроений, к[отор]ая была так характерна для нее.

Наконец, Гел[енжик] победил над верной дружбой Оли. Таня звала с собой и Жоржа. Он поехал бы с радостью. Таня обещала поискать там для него какого-н[ибудь] места, чтобы он мог жить. Если удастся найти, он приедет вслед за ними. Жорж сам потихоньку отправил письмо одной знакомой в Гел[енжик], прося о том же. Ответа он не получил. Но с тех пор, как Таня свела его с Ветровым, поездка была оставлена. Он должен работать, и здесь. Это был такой же долг чести, как там, в поле...

Итак, они должны были в первый раз расстаться. Он чуть-чуть не опоздал проводить ее – пропустил утренний поезд, и должен был ждать скорого. Но скорый ему казался черепахой. Что, если он ее не застанет?

Она укладывала последние вещи. На столе лежал ее любимый П. Я.; она брала его с собой. Там она отыскала одно стихотворение и указала его Жоржу, как свое любимое. Как жаль, что он забыл слова. Там говорилось, как об искушении, о поцелуе. Любовь должна быть раздавлена, принесена в жертву. Нужно проклясть грезы счастья и личную боль заглушить людскою великою мукой...

Как ни жаль было расстаться с Таней, но между ними не было сказано никаких трогательных слов. Это прощание было для Жоржика светлым, не таким, как все другие. Он был уверен, что она вернется. На пароходе собрались все их друзья. Они не сказали наедине ни слова. Только выпили несколько стаканов пива; впрочем, на прощанье Таня чокалась со всеми. Но теперь Жорж не ревновал ее ни к кому больше. Он чувствовал, что из всех их он был для Тани больше, чем другие, чем Шуваловы... Пароход отчалил. Он долго стоял на конторке, махая платками...

Знала ли Таня, уезжая, что Жорж ее начинает любить? Конечно. Такие тайны не скрываются. Любить – это слишком много сказано. Но мечтать о ней, наивно поклоняться ...

При всей товарищеской простоте их отношений, к[отор]ую сумела создать и сохранить она, ей было немного приятно иметь такого поклонника – именно такого: застенчивого и чистого. Она думала о своем детстве, когда она жила одиноко в своем сказочном мире. Тогда ей хотелось иметь товарища, невинного, как она. Ее красивый музыкант, первая детская любовь, оказался таким... недостойным ее.

Теперь Таня смотрела на Жоржа и думала: Зачем она не знала его раньше? Они были бы славными друзьями тогда... когда она только начинала жить, когда в ней жило столько смутных надежд. Теперь ее думы казались Тане кладбищем, где схоронено все, все дорогое ей на свете. Она чувствовала себя гораздо старше Жоржа. Не только 2–3 года, хотя и они так много значили в жизни девушки, разделяют их: она много пережила, а он не испытал еще ничего. В ней поднималась снова материнское чувство к нему. Он не должен ее любить. Это будет только несчастьем для него. Хорошо только то, что естественно, здорóво.

Он должен найти себе веселую, хорошенькую девочку и быть счастливым, беспечным, не мучая себя до времени страданиями сгоревшей души. Мальчик, как он, должен влюбляться, это нравственно, это спасет его от опасной чувственности. Только не ее он должен любить. Она даже приискала ему невесту. Сколько тут было самоотвержения с ее стороны? Не знаю. В сущности, она хотела лишь отказаться от невинного удовольствия, к[отор]ое льстило ее самолюбию, но к[отор]ое могло дорого стоить для них обоих. Невеста была молоденькая, черноглазая девушка. Она была хороша и с темпераментом.

Трезво обсуждая этот вопрос, я прихожу к заключению, что выбор Тани был неудачен. У этой маленькой Барцевой, наверно, нашлись бы острые коготки под бархатными лапками, и она могла бы растерзать Жоржу до крови сердце. А это было бы уже лишнее для его воспитания. Но Тане при всем желании не удалось их сблизить.

Жорж упорно избегал своей суженой. Он почуял опасность. Ему была ясна задняя мысль Тани: таким путем она хотела отделаться от него. Всякая женщина, к[отор]ая была бы поставлена рядом с Таней, чтобы заменить ее, сделалась бы для него несносной. Поэтому он сразу почувствовал недоброжелательность к Барцевой. К тому же в этой [девушке] за ее скромностью скрывалось некоторое кокетство. А этого греха он не прощал, м[ожет] б[ыть], потому, что сознавал свою слабость перед ним. Давно когда-то маленький фанатик думал в нем: «Если бы я был инквизитором... Я простил бы всех падших женщин, но жег бы на кострах тех, которые играют в любовь». Нет уж, Таня, оставь при себе Жоржа, позволь ему быть твоим пажом. Потом: если бы ты спросила у него, как он воображает себе идеальную любовь, он сказал бы: «Вы помните балладу из Es war ein alter könig, Гейне?

Sein Herz war schwer, sein Haupt war grau;
Der arme alte König,
Er nahm eine junge Frau.
Es war ein schöner Page,
Blond war sein Haupt, leicht war sein Sinn;
Er trug die seidne Schleppe
Der jungen Königin.
Kennst du das alte Liedchen?
Es klingt so süß, es klingt so trüb!
Sie mußten beide sterben,
Sie hatten sich viel zu lieb» [перевод].